Ольга Иннокентьевна Шишмарева

Ольга Иннокентьевна Шишмарёва прожила совсем короткую жизнь — ей было всего девятнадцать лет. Она погибла на фронте Первой мировой войны, исполняя долг сестры милосердия. Её смерть потрясла современников: о ней писали газеты, на её похороны пришла великая княгиня Елизавета Фёдоровна, а сама Ольга стала первой сестрой милосердия, похороненной на московском Братском кладбище.

Происхождение

Ольга родилась в Троицкосавске — ныне это город Кяхта в Бурятии, у самой границы с Монголией. В разных источниках указаны 1895 и 1896 годы рождения, но на восстановленной надгробной плите значится 1896 год.

Её отец, Иннокентий Парфентьевич Шишмарёв, был городским головой Троицкосавска. Он приходился братом Якову Парфентьевичу Шишмарёву — известному русскому дипломату, много лет служившему в Монголии.

Мать — Екатерина Иосифовна, урождённая Марцинкевич.

Ольга росла в образованной, уважаемой семье. После окончания гимназии в Чите она переехала в Москву и поступила на Высшие женские курсы В. А. Полторацкой, на историко-филологический факультет.

Но началась война, и мирная жизнь закончилась.

На фронт

После начала Первой мировой войны Ольга окончила курсы сестёр милосердия. 26 ноября (9 декабря) 1914 года она отправилась на фронт в составе I Сибирского передового врачебно-питательного отряда Всероссийского союза городов.

В начале 1915 года она служила в летучке «Б» этого отряда. Летучками называли небольшие подвижные медицинские пункты, работавшие близко к передовой. Они оказывали первую помощь раненым и отправляли их в лазареты.

Вместе с Ольгой служил брат милосердия Сергей Шлихтер — студент Московского университета, сын известного революционера Александра Шлихтера. Они работали бок о бок: перевязывали раненых, принимали поступавших с передовой.

Условия службы были очень тяжёлыми. Ольге приходилось спать на полу, на соломе, питаться сухим хлебом. Она мёрзла на морозе, мокла под дождём. Летучка «Б» стояла у самой линии фронта, и её регулярно обстреливали.

21 февраля 1915 года

В феврале 1915 года летучка «Б» находилась на территории Польши, недалеко от города Опочно.

21 февраля (6 марта) 1915 года на этом участке фронта было объявлено перемирие. Солдаты вышли из окопов, и наступило затишье. Ольга Шишмарёва вместе с Сергеем Шлихтером и студентом Вознесенским решила сходить в окопы — отнести солдатам газеты, журналы и белые халаты для разведчиков, а заодно узнать, нет ли раненых.

Об этом дне Сергей Шлихтер оставил подробное письмо. Вот его фрагмент:

«Вот в это время трое из нашей летучки — сестра Шишмарева, мой приятель, студент Вознесенский, и я — собрались идти в окопы. Мы понесли солдатам и офицерам газеты и журналы, а также белые халаты для разведчиков, которые просили нас принести раньше. Кроме того, пошли справиться, нет ли раненых и, если они есть, переправить их к нам, в нашу летучку, в 1/2 верстах оттуда».

Казалось, что перемирие гарантирует безопасность. Окопы на этом участке располагались на опушке леса, и подойти к ним можно было незаметно.

Они зашли в землянку ротного командира, потом пошли вдоль линии окопов. Всё было спокойно.

А потом случилось то, чего никто не ждал.

«И вот мы стали около одной из таких землянок. Дело было в 4 ч. дня 21 февраля. Потом оказалось, что накануне ровно в это время австрийцы начали обстреливать именно это место и выпустили по нему около 70 снарядов. Но тогда никто не предупредил нас об этом, хотя с нами было 3 офицера, да никто и не ожидал от австрийцев такого коварства, что они станут стрелять во время перемирия, когда их парламентеры ведут переговоры в нашем штабе».

Первый же снаряд оказался шрапнельным. Он разорвался прямо над ними.

«Оглушительный разрыв, я на мгновение как будто ничего не вижу перед собой... Оборачиваюсь дальше, вижу — лежит сестра... Подбегаю к ней — у нее отнялись ноги. Осматриваю — ни дыры на платье, ни крови не видно».

Поначалу Шлихтер подумал, что это нервное потрясение. Они с солдатом перенесли Ольгу в землянку. Но ей становилось хуже. Она жаловалась на боль в спине и груди, на то, что отнялись ноги.

Позже выяснилось: осколок перебил ей позвоночник, и нижняя часть тела оказалась полностью парализованной. Шрапнель пробила лёгкое, вызвав воспаление.

Эвакуация

Ольгу нужно было срочно выносить. Обстрел продолжался, и оставаться в землянке было смертельно опасно.

Путь от окопов до летучки — полторы версты — показался бесконечным.

«Вскоре приносят одну пару носилок, мы укладываем сестру, и носилки с двумя санитарами, в сопровождении ещё двух солдат, трогаются. 1/2 версты тянутся долго, бесконечно долго. Сестре холодно, как ни стараемся мы укутать её тем немногим, что имеется в нашем распоряжении: шинель, да её брезентовый плащ, да полотно от палатки».

В летучке Ольге сделали перевязку. Ночью приехали врачи, наложили гипсовый корсет и немедленно эвакуировали её в лазарет. Оттуда утром на автомобиле повезли за 110 вёрст — в Варшаву.

Сергей Шлихтер сопровождал её. Позже он записал:

«Выясняется безнадёжность её положения... Трудно поддерживать надежду в обречённом на смерть человеке, развлекать его, строить планы будущей, совместной работы. И в особенности трудно, когда мучают угрызения совести за то, что уступил просьбам и доводам её и других и взял её с собой в окопы... Знаешь, что всё это находилось вне твоей воли и власти, а всё-таки...»

В Варшаву приехала двоюродная сестра Ольги. Вдвоём им было легче скрашивать последние дни.

«Теперь, глядя на неё, ни за что не хочется верить, что она умрёт: такой у неё сравнительно хороший вид и розовые щёки — почти такие же, какие были и раньше. Но надежды на жизнь, говорят врачи, очень мало... А в последнем случае лучше, пожалуй, смерть».

Гибель

28 марта 1915 года Ольга Шишмарёва скончалась в варшавском госпитале.

Ей было девятнадцать лет.

О её гибели написали многие газеты Российской империи. Временные похороны прошли в Варшаве 30 марта (12 апреля) 1915 года. Затем тело доставили в Москву.

19 апреля (2 мая) 1915 года Ольгу с почестями похоронили на Братском кладбище. Она стала первой сестрой милосердия, погребённой там.

На похороны пришли великая княгиня Елизавета Фёдоровна, московский градоначальник генерал-майор Александр Александрович Адрианов, главноуполномоченный общегородского и общеземского союзов Михаил Васильевич Челноков, князь Георгий Евгеньевич Львов, сёстры милосердия и представители благотворительных учреждений.

25 апреля (8 мая) 1915 года в Троицком соборе Томска была отслужена панихида по Ольге. А в газете «Минусинский листок» от 26 апреля 1916 года было опубликовано стихотворение Н. Леонова, посвящённое ей.

«Московские церковные ведомости» писали:

«Вот могила сестры милосердия 1-го Сибирского передового отряда Всероссийского союза городов Ольги Иннокентьевны Шишмарёвой, убитой на передовых позициях в 1915 году. Могила вся утопает в зелени, среди венков выделяется лавровый крест с белыми живыми цветами от Великой княгини Елизаветы Федоровны, от Всероссийского союза городов, и многие другие, в том числе небольшой венок из пальмовых ветвей с живыми цветами — лилиями, с лаконичной и многосодержательной надписью на белых лентах: „Дань преклонения Великобритании“, возложенный недавно великобританским послом в бытность его в Москве».

Сергей Шлихтер

Сергей Шлихтер пережил Ольгу на год с небольшим.

Он продолжал работать на фронте. Был награждён Георгиевской медалью за переговоры с противником под флагом, а затем Георгиевским крестом 4-й степени — исключительная награда для санитара. Во время боя он перевязывал раненых, восстановил связь между двумя ротами и, сам раненый, вынес с линии огня раненого офицера.

20 июня 1916 года в бою под Барановичами, когда из строя выбыли все офицеры роты, Сергей встал во главе неё и повёл в атаку. Рота захватила неприятельский перевязочный пункт и около сотни пленных австрийцев.

Через несколько часов Сергей был тяжело ранен в шею навылет и контужен в плечо. Он скончался от припадков удушья 25 июня 1916 года по дороге в госпиталь.

Сергея похоронили на Братском кладбище, в нескольких метрах от Ольги Шишмарёвой.

Существует легенда, что незадолго до гибели он завещал похоронить себя рядом со своей фронтовой подругой.

Судьба Братского кладбища

Всероссийское военное Братское кладбище героев Первой мировой войны было открыто 15 февраля 1915 года по инициативе великой княгини Елизаветы Фёдоровны.

На нём было погребено свыше 17,5 тысячи российских воинов православного, католического, лютеранского, мусульманского и иудейского вероисповеданий. Здесь покоились и подданные Франции, Бельгии, Сербии, Чехии, Словакии, Польши и других стран, воевавшие в русской армии.

В начале 1930-х годов кладбище было ликвидировано и превращено в парк. Все кресты и надгробия уничтожили — вандалы фактически репрессировали саму память о русских героях.

Сохранилось лишь одно надгробие — над могилой Сергея Шлихтера.

По легенде, когда начали сносить кладбище, его отец, Александр Шлихтер, занимавший посты наркома земледелия и наркома продовольствия в первом ленинском правительстве, закрыл могилу сына своим телом со словами: «Уничтожайте и меня вместе с ним». И надгробие не тронули.

Этот памятник сыграл важную роль уже в наше время. Когда активисты начали восстанавливать планы Братского кладбища, именно сохранившийся памятник Шлихтеру стал реперной точкой для определения точного местоположения более 500 могил воинов и сестёр милосердия.

Восстановление памяти

История восстановления надгробной плиты Ольги Шишмарёвой началась не в 2014 году, а гораздо раньше — с семьи, которая хранила память о ней все эти десятилетия.

После ликвидации Братского кладбища в начале 1930-х годов все кресты и надгробия на нём были уничтожены. Единственным уцелевшим памятником остался гранитный монумент на могиле Сергея Шлихтера, поставленный в 1924 году. Могилы сестёр милосердия, в том числе Ольги Шишмарёвой и Веры Семёновой, оказались под землёй в парке, без каких-либо обозначений.

Точное место захоронения Ольги удалось установить по довоенному плану центральной части Братского кладбища. На увеличенном фрагменте плана участка «Общественных деятелей» за 1926 год могила Шлихтера обозначена под № 13, а могила Ольги Шишмарёвой — под № 6, справа от него. Именно сохранившееся надгробие Шлихтера стало той самой реперной точкой, по которой активисты смогли привязать старые планы к современной местности и определить, где именно находились захоронения.

В 2014 году, к столетию начала Первой мировой войны, Общественный Совет «Содействие в восстановлении Московского военного Братского кладбища героев Первой мировой войны» и военно-историческая организация «Добровольческий корпус» восстановили надгробную плиту сёстрам милосердия. Это было сделано по ходатайству родственников Ольги Шишмарёвой и Веры Семёновой.

Внучатый племянник Ольги Шишмарёвой написал письмо с просьбой восстановить плиту. Родственница Веры Семёновой также прислала своё письмо. Эти обращения стали основанием для начала работ.

Активисты Общественного Совета и «Добровольческого корпуса» своими руками обустраивали место: готовили основание, устанавливали плиту, приводили в порядок территорию. Вместе с ними работали ветераны Великой Отечественной войны и военной службы, местные жители района, прихожане Храма Всех Святых на Соколе. [10]

6 мая 2014 года состоялось официальное открытие памятной плиты. Она была установлена справа от могилы Сергея Шлихтера — там, где по довоенным планам находилось захоронение Ольги Шишмарёвой.

На мраморной плите выбито:

«Сестры милосердия. 19 лет. Погибли в Первой мировой войне. ОЛЬГА ШИШМАРЕВА. 1896–28.03.1915. ВЕРА СЕМЕНОВА. 1897–23.08.1916. Погребены у могилы Шлихтера на участке Общественных деятелей».

Рядом с этой плитой, слева от памятника Шлихтеру, ещё в октябре 2013 года была установлена плита, посвящённая сестре милосердия Любови Константиновой, скончавшейся от сыпного тифа в марте 1915 года и погребённой на Братском кладбище.

Так, спустя почти сто лет, имена сестёр милосердия вернулись на Московское военное Братское кладбище.

Сегодня это место находится в центре парка на Новопесчаной улице, у метро «Водный стадион». Там стоит гранитный памятник Сергею Шлихтеру, а справа от него — скромная мраморная плита, напоминающая о девятнадцатилетних девушках, ушедших на фронт спасать чужие жизни и не вернувшихся с войны.

6 мая 2014 года состоялось открытие памятной надгробной плиты сестрам милосердия Ольге Шишмаревой и Вере Семеновой, погибшим во время Первой мировой войны, на мемориальном военном Братском кладбище на Соколе. Братское кладбище- самое крупное в Европе, было основано в 1915 году, когда в московских госпиталях умирало много раненых фронтовиков. Всего на его территории погребено 17,5 тысячи российских воинов. Однако в Советском Союзе в 1930-е годы кладбище было преобразовано в парк. В 1997 году на его территории вновь установили памятники.

Спустя некоторое время, немного дальше про фронту повторяется та же история, с той лишь разницей, что австрийцы идут к нам. Они, оказывается, изъявили желание вести какие-то переговоры, и их с завязанными глазами повели в наш штаб. Было заключено перемирие, и солдаты свободно разгуливали наверху окопов, на виду у неприятеля. С того момента, как они пошли с флагом, ни с их, ни с нашей стороны не было произведено ни одного выстрела и не пущено ни одного снаряда.

Вот в это то время трое из нашей летучки- сестра Шишмарева, мой приятель, студент Вознесенский, и я- собрались идти в окопы. Мы понесли солдатам и офицерам газеты и журналы, а также белые халаты для разведчиков, которые просили нас принести раньше. Кроме того, пошли справляться нет ли раненых и, если они есть, переправить их к нам, в нашу летучку, в 1,5 верстах оттуда. Накануне в окопах этой самой роты был с некоторыми товарищами писатель Т., гостивший в нашей летучке, который раскопал там интересные типы прапорщиков из солдат.

Мы, конечно, не пошли в окопы днем, без особенной нужды, да еще с сестрой, так как днем легко могут заметить, если бы не перемирие и удачное расположение окопов. Удачное же расположение состояло в том, что окопы расположены как раз на опушке леса, сразу попадаешь в окопы, не будучи замеченным неприятелем.

И действительно, все пошло как по писаному. Мы зашли в землянку ротного командира, где, помимо него, застали еще двух прапорщиков из солдат, о которых я говорил выше. Нас благодарили за газеты, угощали чаем, показывали панцирь Чемерзина, говорили, что завтра с утра под обстрел неприятеля хотят выставить чучело, надев его для пробы на этот панцирь. Затем пошли по окопам.

Шли, вернее, не по окопам, так как ям копать здесь нельзя- болотистая почва и на 1/4 аршина в глубину вода. А окопы заменяет бруствер,- стена, сложенная из земли и дерна и укрепленная кольями. В ней и устроены бойницы. такой тип окопов, конечно, очень неудобен и потому встречается очень редко, только в случаях крайней необходимости, когда иначе устроиться нельзя. За стеной стоят невысокие землянки, опять таки, не вырытые в земле, а построенные на ней с помощью жердей и дерна.

И вот мы стали около одной из таких землянок. Дело было в 4 часа дня 21 февраля. Потом оказалось, что накануне ровно в это время австрийцы начали обстреливать именно это место и выпустили по нему около 70 снарядов. Но тогда никто не предупредил нас об этом, хотя с нами было 3 офицера, да никто не мог ожидать от австрийцев такого коварства, что они станут стрелять во время перемирия, когда их парламентеры ведут переговоры в нашем штабе.

И вдруг далекий выстрел и характерное жужжание приближающегося к нам снаряда. Человеку непосвящённому, никогда не испытывавшему ощущения ожидания снаряда, летящего на тебя, жужжание это, как ни старайся, никак не передашь и ни с чем его не сравнишь. Но зато, если вы с ним хорошо познакомились, то уже всякий звук напоминает вам это жужжание. И спустя день по приезде в Варшаву меня заставлял еще настораживаться звук дребезжащей пролетки.

Но возвращаюсь к теме: мы все услышали жужжание летящего на нас снаряда. Ощущение не новое, но на сей раз оно было до того неожиданным, что никто не догадался и не успел крикнуть другим, чтобы падали, или лечь сам. Не было чувства страха, было чувство удивления, недоумения, но главное, беспомощности. Мы не ожидали его стоя, как прикованные к месту.

Оглушительный разрыв, я на мгновение как будто ничего не вижу перед собой, но не надолго, и в это время чувствую, как по моему левому виску настойчиво и безумно скоро стучат острым молоточком. Это продолжается мгновение. Затем все снова приходит в норму. Мой взгляд случайно падает на правую руку на ней несколько дыр, хотя боли я никакой не чувствую. Оборачиваюсь дальше, вижу,- лежит сестра.

"Она испугалась, а потому упала!" проносится мгновенно в сознании, до того невозможно даже представить себе, чтобы произошло что-нибудь серьезное. А происшедшее со мной лично только подтверждает еще комичность и смешную сторону инцидента.

Подбегаю к ней,- у нее отнялись ноги. Осматриваю,- ни дыры на платье, ни крови не видно.

"Нервное потрясение", думаю я.

И мы с солдатом тащим ее в землянку. В это время второе жужжание, второй разрыв, но уже не в воздухе, а на земле,- позади нас, т.е. уже не шрапнель, а граната,- снаряд, поставленный на удар. Вспоминая потом об этом, я догадался, почему австрийцы пускают снаряды именно в такой последовательности: шрапнель застает врасплох и осыпает сверху свинцовым дождем ничего не ожидающих солдат, а затем, когда они знают, что солдаты уже спрятались и поукрывались, и шрапнелью их не пронять,- они начинают щупать их в самих окопах гранатой. И вот летит второй снаряд, третий, а у меня такое настроение, как будто хочется крикнуть им: "Ага!" Что? Взяли?".

Но сестра начинает стонать, жалуется на общую боль в спине и груди, на то, что отнялись ноги... Снова детально осматриваю ее и ничего не нахожу. У меня отлегает от сердца, и я вспоминаю: "А что же стало с другими?"...

... Прошу сходить в резервные окопы за носилками, а сам иду в землянку к сестре. Там дела еще хуже. И теперь она уже жалуется на определенную боль в левом плече. Осматриваю тщательно эту область, и на это раз нахожу дырку в фуфайке с небольшим ободком крови вокруг.

Начинаю понимать все...

Перевязка сделана, и мы с солдатом из землянки, славным, добродушным парнем, готовым, кажется, душу положить за сестрицу, идем за водой к "колодцу", так как она просит пить. "Колодец" находится совсем близко, и представляет собой ни что иное как ямку в 1/2 аршина глубины, полную чистейшей холодной воды.

Набираем воды в кружку, возвращаемся и видим: по тропинкам, вдоль стены бежит на четвереньках солдатик, бежит со скоростью, которой мог бы позавидовать любой пассажирский поезд. Поднимется, и побежит по настоящему, но согнувшись в три погибели,- где стена повыше,- а в низких местах падает и снова "шпарит" дальше по способу четвероногого хождения". Картина комичная, но теперь, конечно, не до смеху.

Добрался, поднялся, и рапортует:

-Ротный велел нести сестрицу к нему в землянку!

Мы и сами знаем, что надо нести, но вопрос в том, как и где нести. Вдоль окопов нельзя, так как есть опасные, открытые места, где переползет солдат, но не переберутся незамеченными двое человек с тяжелыми носилками. Остается один путь- от ококпов прямо в лес, по снегу, через кочки и канавы, а также и через вырытые упавшими только что снарядами ямы. Опасно, но еще опаснее оставлять раненных здесь, где каждую минуту снаряд может угодить в землянку и разнести ее вдребезги со всем содержимым. А главное,- опасен только первый участок пути. Там же, дальше, в лесу находится какой-то заброшенный ход сообщения. Весь спрос теперь в том, насколько далеко находится этот ход сообщения и насколько он сам представляет собой надежное прикрытие. К счастью, огонь в это время стихает и представляется возможным провести "разведку"...

... Вскоре приносят одну пару носилок, мы укладываем сестру, и носилки с двумя санитарами, в сопровождении еще двух солдат, трогаются.

1,5 версты тянутся долго, бесконечно долго. Сестре холодно, как ни стараемся мы укутать ее тем немногим, что имеется в нашем распоряжении: шинель, да ее брезентовый плащ, да полотно от палатки, которое дал мне солдатик- единственное, что он мог дать.

Переполох, который производит в летучке появление носилок.

Перевязка. Верховой летит в лазарет с сообщением о случившемся. Ночью на автомобиле приезжают Н.В. Некрасов и старший врач. Накладывают гипсовый корсет и немедленно эвакуируют сестру в лазарет, а оттуда утром, в автомобиле, за 110 верст в Варшаву. Меня вместе с другой сестрой посылают сопровождать ее и устролить в лазарет. На другой день сестра уезжает, и я остаюсь один. Выясняется безнадежность ее положения...

Трудно поддерживать надежду в обреченном на смерть человеке, развлекать его, строить планы будущей, совместной работы. И в особенности трудно, когда мучают угрызения совести за то, что уступил просьбам и доводам ее и других и взял ее с собой в окопы; за то, что стало так, а не иначе, благодаря чему пуля избрала именно такое несчастное напврление (у нее перебит позвоночник, и совершенно отнялась вся нижняя часть тела) в то время, как могла попасть и иначе. Знаешь, что все это находилось вне твоей воли и власти, а все-таки... За то, наконец, мучит совесть, что ты так счастливо отделался, а она попала так несчастливо...

Вчера приехала ее двоюродная сестра. Теперь, вдвоем, легче бюудет скрашивать последние минуты жизни... А то раньше были минуты, когда чувствовал, что слабость духа и опускаются руки. История эта может продолжиться очень долго. Теперь, глядя на нее, ни за что не хочется верить, что она умрет: такой у нее сравнительно хороший вид и розовые щеки- почти такие же, как были и раньше. Но надежды на жизнь, говорят врачи, очень мало, а надеяться на восстановление движения и всего прочего и совсем невозможно. А в последнем случае лучше, пожалуй, смерть". (3)